Автор фотографий Мария Сингалевич
Автор текста Б.Е. Микиртумов
Используемые в тексте произведения В.В. Набокова: «Машенька», «Защита Лужина», «Дар», «Другие берега», «Истинная жизнь Себастьяна Найта», «Пнин», «Ада или Радости страсти».
1
Выра и её окрестности, глухой лес, луга и болота – вот, что Владимир Набоков до последних своих дней любил больше всего на свете. Всего-то какая-то щепотка земли, малая толика, oбладающая, однако, такой силой притяжения, что смогла вместить в себя все те неотразимые впечатления, которые только и может дать живая и истинная жизнь.
Любить всей душой, а в остальном доверяться судьбе. Простое правило, которому следовала его мать, Елена Ивановна Набокова, урождённая Рукавишникова (1876-1939гг).
«Вот запомни», - говорила она с таинственным видом, предлагая вниманию сына заветную подробность: жаворонка, поднимающегося в мутно-перламутровое небо бесконечного весеннего дня, вспышки ночных зарниц…клинопись птичьей прогулки на свежем снегу. Как бы предчувствуя, что вещественная часть её мира должна скоро погибнуть, она необыкновенно бережно относилась ко всем вешкам прошлого, рассыпанным и по её родовому имению Батово, и по соседнему поместью свекрови Выре, и по земле брата за рекой, в Рождествено.
2
Батовская усадьба сгорела в 1923 году, дом в Выре – в конце войны. Рождественский дом горел уже в наши дни, весной 1995 года.
От дома в Выре сохранились остатки каменного фундамента, на котором с годами разрослась небольшая роща лиственных деревьев (фотография 3). Усадебный дом в Рождествено после пожара восстановили (фотографии 5 и 12).
Это был очаровательный, необыкновенный дом, вспоминал Владимир Набоков. По истечению почти сорока лет я без труда восстанавливаю и общие ощущения, и подробности его в памяти: шашечницу мраморного пола в прохладной и звучной зале, небесный сверху свет, белые галерейки, саркофаг в одном углу, орган в другом, яркий запах тепличных цветов повсюду, лиловые занавески в кабинете, рукообразный предметик из слоновой кости для чесания спины…
3
Всего этого и многого другого давно нет.
«Когда дойду до тех мест, где я вырос, и увижу то-то и то-то – или же, вследствие пожара, перестройки, вырубки, нерадивости природы, не увижу ни того, ни этого…»
Это предвидение Фёдора Годунова-Чердынцева («Дар»).
Провидческие слова – случилось всё – и пожары, и перестройка, и вырубки… Всё разрушилось и разрушается.
4
Однажды увиденное не может быть возвращено в хаос никогда. Материнские отметины и зарубки, вспоминает Владимир Набоков, были мне столь же дороги, как и ей, так что теперь в моей памяти представлена и комната, которая в прошлом отведена была…под химическую лабораторию, и отмеченный – тогда молодой, теперь почти шестидесятилетней липою подъём в деревню Грязно…где, поднимаясь с ней, сделал ей предложение мой отец…(фотография 2).
Заклинать и оживлять былое Владимир Набоков научился Бог весть в какие ранние годы- ещё тогда, когда, в сущности никакого былого и не было. В русском издании своей автобиографии («Другие берега») Владимир Набоков настаивал, что прошлое описано в ней с предельной точностью, как в упор глядящее лицо.
…И мне нравится представить себе…сначала какую-то солнечную пятнистость, а затем, в проясняющемся фокусе, праздничный стол, накрытый в аллее. Там, в самом устье её, у песчаной площадки вырской усадьбы, пили шоколад в дни летних именин и рождений…Сквозь трепетную призму я различаю лица домочадцев и родственников, двигаются беззвучно уста, беззаботно произнося забытые речи… Вглядываюсь ещё…врываются звуки: голоса, говорящие вместе, треск расколотого ореха, полушаг небрежно переданных щипцов. Шумят на вечном вырском ветру старые деревья, громко поют птицы, а из-за реки доносится нестройный и восторженный гам купающейся вырской молодёжи.
Фокус найден. Вижу ясно. Память воскрешает всё…
Свет гаснет, поднимается занавес, и открывается летний русский пейзаж: излука реки, наполовину затенённой тёмными елями…В красной глине крутого обрыва вырублены имена, даты и даже лица: и стрижи стрелой вонзаются в норы, прорезанные в ней , и вылетают наружу (фотография 7).
5
Каково было бы в самом деле увидеть опять Выру и Рождествено.
Мучительный вопрос…
Я возвращусь в усадьбу отчую средь клеверных полей; дом обойду, зерном попотчую знакомых голубей…
Но вряд ли, пишет Владимир Набоков, я когда-либо сделаю это, слишком долго, слишком праздно я об этом мечтал.
6
В одном месте, в «Подлинной жизни Себастьяна Найта», было им сказано: не будь чересчур доверчив, узнавая о прошлом из уст настоящего. В начале автобиографии, он говорит уже со всей определённостью о призрачности уходящей день за днём жизни. То, что мы узнаём из её уст не более, чем мираж, принимаемый за ландшафт.
Сон о родной стране.
Владимир Набоков возвращается в прошлое вновь и вновь. В этом есть своя правда и свой смысл.
Если верить в бессмертие души, то теряя память, теряешь бессмертие.
Моё открытие себя, вспоминает Владимир Набоков, произошло в деревне, летом. Первым проблеском полноценного сознания я обязан праздничной шутке отца. В свой день рождения 21 июля 1902 года отец надел, вероятно, свои полковые регалии. Крепкая, облая, как пишет Владимир Набоков, сдобно - блестящая кавалергардская кираса, обхватывавшая грудь и спину отца, взошла как солнце, и слева, как дневная луна, повис парасоль матери.
Тогда-то я вдруг понял, что двадцатисемилетнее, в чём-то бело-розовом и мягком, создание, владеющее моей левой рукой,- моя мать, а создание тридцатитрёхлетнее, в бело-золотом и твёрдом, держащее меня за правую руку,- отец… Они шли, и между ними шёл я, то упруго семеня, то переступая с подковки на подковку солнца, и опять семеня. посреди дорожки, в которой теперь из смехотворной дали узнаю одну из аллей - длинную, прямую, обсаженную дубками, - прорезавших «новую» часть огромного парка в нашем петербургском имении.
Владимир Набоков, рассказывая о своей матери, Елене Ивановне, вспоминал, как она бережно относилась ко всем вешкам прошлого, рассыпанным по её родовому имению. Материнские отметины и зарубки были дороги и её сыну, унаследовавшему память обо всей этой обильной далёкой жизни.
В моей памяти представлен и отмеченный - тогда молодой, теперь почти шестидесятилетней – липою подъём в деревню Грязно, перед поворотом на Даймищенский большак…где, поднимаясь рядом с ней, сделал ей предложение мой отец.
На память об этом событии и была посажена позднее на этом месте липа.
Ещё в прошлое лето, в 2004 году, можно было видеть это корявое от старости, припавшее к земле дерево, уже не пережившее холодную зиму, ставшую для него последней. Упавший ствол лежит теперь в траве под кроной стоящей рядом другой липы.
На высоком каменном основании (остатки которого и до сего времени ещё сохранили кое-где своё расположение) покоился старый деревянный дом, большой, крепкий и необыкновенно выразительный дом, выкрашенный в бледно-зелёный цвет, с узорными вырезами под крышей. Весело и спокойно он глядел глазами своих двух стеклянных веранд на опушку парка.
На остатках каменного фундамента с годами разрослась небольшая рощица лиственных деревьев.
Ветка сирени на ближнем плане – знак незримого присутствия Владимира Набокова. В его прозе упоминание сирени, как детали пейзажа, не случайное. Сирень и сиреневый - намёк на присутствие автора. След, оставленный Набоковым-Сириным (под псевдонимом Сирин выходили из печати первые произведения писателя).
Сирень – краса русских садов, её весеннее великолепие…
Возможно, что эти набоковские слова – о себе, и сказаны не без основания.
Я впервые увидел Тамару…, когда ей было пятнадцать лет, а мне шестнадцать. Кругом как ни в чём не бывало сияло и зыблилось вырское лето.
Она была небольшого роста, с лёгкой склонностью к полноте, что благодаря гибкости стана да тонким щиколоткам, не только не нарушало, но, напротив, подчёркивало её живость и грацию.
Сквозь тщательно протёртые стёкла времени её красота всё также близко и жарко горит, как горела бывало…
И вот – вижу её, привставшую на цыпочки, чтобы потянуть к низу ветку черёмухи со сморщенными ягодами.
Мы забирались очень далеко в мшистую глубину бора, и купались в заветном затоне, и клялись в вечной любви на венках из цветов, которые она, как всякая русская русалочка, так хорошо умела сплетать.
На крутом муравчатом холму за рекой Оредежь, против Выры, высилась белая усадьба с колоннами по фасаду и по антифронтону.
Усадьба располагалась в селе Рождествено, в 69 верстах от Петербурга. Усадьбой владел Василий Иванович Рукавишников, завещавший её своему любимому племяннику, Владимиру Набокову.
Василий Иванович вёл праздную жизнь. В розовом фраке, верхом на громадной гнедой кобыле, он участвовал в лисьих охотах в Италии, в Англии… В чёрном плаще (спешил на бал) он летел на фанерно-проволочном аэроплане и едва не погиб, когда аппарат разбился о Бискайские скалы.
Он рано умер, сорока пяти лет от роду, оставив племяннику миллионное состояние и своё имение с дремучим парком и торфяными болотами, где водились замечательные виды северных бабочек, да всякая Аксаково-Тургенево-Толстовская дичь.
На реке отражался левый, красный, как терракота, берег…а дальше, по её излучинам, как бы врастают в облачно-голубую воду совершенно чёрные отражения еловой глуши по верхам крутых красных берегов.
Погреба набивались льдом ближе к весне, после крещенских морозов. Иван Шмелёв так описывает ледоколье на реке: «У края ледовика становятся человек пять с ломами и начинают потукивать раз за разом. Слышится треск и плеск, длинная льдина начинает дышать-еле приметно колыхаться; прихватывают её острыми баграми…и вытягивают на снег «для боя»».
Крепкие прозрачные куски льда хорошо лежат до лета, а то и дольше.
На льду хранили припасы-клюкву, бруснику, квашенную капусту, огурцы в рассоле, разные соленья, битую птицу, рыбу.
В конце августа в пасмурный день по этой дорожке тяжело взбегал маленький Лужин.
Только в день переезда из деревни в город он понял весь ужас перемены. Взамен спокойной жизни с ежедневной утренней прогулкой с француженкой, приятных раздумий после завтрака на диване, под тигровым одеялом…взамен всего этого его ждало нечто отвратительное своей новизной. Невозможный мир, где будет пять уроков подряд и толпа мальчиков…
Маленький Лужин бежал со станции прямо лесом, спотыкаясь о корни, со смутной мыслью: добраться до дому и там спрятаться, провести там зиму, питаясь в кладовой вареньем и сыром.
Новая теннисная площадка была выложена в конце той узкой и длинной просади черешчатых дубков…Вижу мать, отдающую мяч в сетку…Воздушная блуза и узкая пикейная юбка матери (она играет со мной в паре против отца и брата, я сержусь на её промахи) принадлежат к той же эпохе, как фланелевые рубашки и штаны мужчин.
«Стоял, помнится, чудесный летний день, мы играли, играли, играли, пока не потеряли все двенадцать мячей».
Но это уже слова Тимофея Пнина, сказанные им Виктору, пасынку.
«Тебе тоже, когда ты состаришься, интересно будет вспоминать прошлое».
Наверху мертвенный свет моего фонаря мелькнул по шести белым колоннам, образующим портик с задней стороны безмолвного, закрытого ставнями дядиного дома…
Там в приютном углу под аркадой…ждала меня, присев спиной к колонне на широкий парапет, Тамара.
Красная церковь Рождества Богородицы, построена в 1833 году.
Стоит на холме слева от Киевского шоссе, бывшего Лужского тракта, отделённая притоком Оредежи, речкой Грязной от расположенной напротив, на другом холме, белой усадьбы Рождествено.
В конце лета, в августе и доныне в Рождествено празднуют Яблочный Спас, праздник Преображения Господня. Иван Шмелёв («Лето Господне»), вспоминая, по-видимому, свои детские впечатления, так описывает праздничный день: «В церкви не протолкнёшься, в спёртом горячем воздухе пахнет по особенному - свежими яблоками. Они везде, даже на клиросе…Священник, в зелёной и голубой парче, «яблочной» ризе читает молитву о плодах и винограде и начинает окроплять яблоки. Дьячки всем суют в руку по яблочку. Все едят яблоки, весело, как в гостях…»
Склеп из карраского мрамора был поставлен Иваном Васильевичем Рукавишниковым (1841-1901гг.), дедом Владимира Набокова для его рано умершего сына Владимира (1870-1886гг.), любимца семьи. В этом же склепе после сына были похоронены он сам и его жена.
Иван Васильевич был «сельский барин старого закала», страстный любитель театра, тиран, жестоко обращавшийся с чувствительным и нежным младшим сыном Василием, дядей Владимира Набокова, завещавшим ему поместье Рождествено.
Ольга Николаевна Рукавишникова, в девичестве Козлова (1845-1901гг.), жена Ивана Васильевича, бабушка Владимира Набокова, была дочерью первого президента Российской императорской академии медицины. Интересовалась естествознанием, устроила в одной из комнат вырского дома химическую лабораторию.
Помню потешные дуэли с кузеном на grande allee Батово. Великолепная аллея, обсаженная гигантскими липами и берёзами, где, согласно семейным преданиям, Рылеев дрался на дуэли с Пушкиным.
В своём комментарии к роману «Евгений Онегин» Владимир Набоков высказал предположение, что дуэль произошла между 6 и 9 мая 1820 г. в имении матери Рылеева Батово. Рылеев пересказал слух о том, что, действуя согласно приказу царя, граф Милорадович высек Пушкина в Тайной канцелярии Министерства внутренних дел. Пушкин будто бы вызвал Рылеева на дуэль, секундантами были А. Дельвиг и П. Яковлев.
Имение Батово принадлежало, как пишет Владимир Набоков в комментарии, моим деду с бабкой - Дмитрию Набокову (1826-1904гг.), министру юстиции при Александре II и III, и Марии Фердинандовне, урождённой баронессе фон Корф. Владимир Набоков вспоминает непременные летние поездки в Батово – в тарантасе, шарабане или на автомобиле, одну лесную тропу за Батовым, которую знали, как «Дорогу висельника», любимого места прогулки самого «висельника», Рылеева.
Стоящая как свеча, одиноко праздничная дивная ночная фиалка, «болотная орхидея».
Раскрывается в сумерках, буквально пропитывая своим запахом пьющих её нектар бабочек.
Старинное название орхидей – сатирион, так как они считались афродизиаками, возбуждающими средствами в обряде ухаживания.
Дикая орхидея – один из любимых цветков Ады, вечной возлюбленной главного персонажа в романе «Ада или радости страсти».
Ночная фиалка - лиловая тень Марселя Пруста. В главе «Любовь Свана» возлюбленная Свана, Одетта, притворялась, что цветок напоминал ей нечто непристойное (по-видимому, знаки женского начала).
Высшее для меня наслаждение – это на удачу выбранный пейзаж, всё равно, в какой полосе, тундровой или полынной – словом, любой уголок земли, где я могу быть в обществе бабочек и кормовых их растений. Вот это – блаженство…
Конец июля на севере России уже пахнет осенью. Мелкий жёлтый лист нет-нет, да и слетит с берёзы; в просторах скошенных полей уже пусто и светло по-осеннему.
А небо,- небо сплошь синее, насыщенное светом, и нежит землю…
